nandzed (nandzed) wrote,
nandzed
nandzed

Categories:

Культурная реакция

Алексей Парщиков о Москве 96-го года, аккурат перед дефолтом. Как хорошо жить на Дальнем Востоке - вдали от этих "взлётов и падений". Учитывая, что мой коренной учитель по тантре сам не однажды приезжал к нам во Владивосток (в этот год как раз впервые), я мог бы и вовсе не высовывать нос в т. н. "европу" (в следующем году я уехал в Бурятию). Итак...

"Слависты как в личностном обороте, так и в идейном отсутствуют в Москве, и вообще к заграничным персонажам московские пиявки проявляют любопытство, только если гости несут финансовую информацию, а если нету от них толка, то не церемонятся. Вот они как отдельный класс конвенциалов и сидят в архивах и долбят факт или сравнивают русские рестораны с чужеземными и выигрывают в этом гастрономическом диалоге, и здесь я обязательно на стороне славистов. Но попадаются среди русочев и шармантные pixy-stools.

Возвратившиеся эмигранты типа <…> А. Глезера кичатся незнанием своих стран-приютов и вызывают недоумение. Иногда они и говорят правду, но лучше б что-нибудь умное сказали.

В Москве бывший грузинский киноактер, сыгравший в свое время роль Бендера в «12 стульях», открыл ресторан «Золотой Остап», где время от времени устраивает праздники такого содержания: при входе выстраиваются негры в ливреях и белоснежный Боря Мессерер и хрустальная Белла в числе других гостей поднимаются по ступеням ко входу, и все смолкает. Из медвяного переулка материализуется военный оркестр и шествует мимо ресторана. За оркестром появляется старинный московский трамвай, пенсионеры напомнят, как он называется, кажется, «Аннушка», набитый статистами, изображающими героев великой драмы Ильфа и Петрова. Они привозят и вываливают на газон дюжину стульев венского стиля, купленные ресторанщиком по $1000 каждый. Хозяин объявляет, что в одном из стульев зашит бриллиант стоимостью $7000, и немедля развинчивается умонепостижимый аукцион — летят наличные по возрастающей, пока все стулья не окупаются в несколько раз, и начинается душераздирающая сцена потрошения седалищ розданными ножами. В результате этой нервной катастрофы найден и счастливый бриллиант и даже — в плане снисходительного подарка — одна дама обнаруживает тур в австрийские Альпы, где она отдохнет от семейной жизни, и машет путевкой перед лицом своего пучеглазого обмякшего супруга — супруга страховой индустрии. И — 500 гостей жрут до отвала. Вот картинка московского быта. Удивительно: нет ни андерграунда, ни авангарда, вообще никакого сопротивленчества, — для моей культурной традиции это неожиданный поворот." ...

"Как в школьном сочинении пишу тебе об издателях. О, Русь — троечница, не Тройка. Раньше коммунистический комиссар поедом ел, а теперь новорусский мироед писателем брезгует. Смеешься, но так и есть. Можно найти покровителя, но прибыли уж точно не жди. Меньшинства образуют типы профсоюзов: гомосексуалы и лесбиянки, марафетчицы и строители, банкиры, составители мартирологов и списков дворянских собраний, секты — пестрота. Друзья еще существуют, выбившиеся в финансисты, — деньги доверенно отмывают, окучивая журналы. Так через <...> одноклассника получает Саша Давыдов на «Комментарии»; Салимоновский детский двор, кто не помер от алкоголя во время прохибиции, — банк мечет, а Володя [Салимон] ходит-просит на «Золотой век», и так время течет. Мне несколько раз деньги на издание предлагали: тормозит мерседес на улице, оттуда вываливается спортсмен с лампасами, бывший поэт из студии Ковальджи, и давай расспрашивать меня о жизни, но как-то я с ним не сошелся. Именно в плане выклянчивания денег надо физически быть в Москве, сидеть в засаде, ждать миллионера. Чудесно приехать в Москву с хорошим настроением, которое может быть продиктовано выходом книги и точной уверенностью в обратном отъезде. Чудесно быть мягким и доброжелательным, во всем замечать перемены именно к лучшему, обнимать любимую и радостно узнавать неповторимую старую пивную и brand-new рядом с ней, захлебываясь, говорить, что... напрасно, ведь если это, ну как его, зажигают, значит, это кому-нибудь нужно... как здорово написано, у нас бы так в жизни не решились, посмотри, ведь умно сказано, умно, умно... и т.д. Я прямо на цыпочках ходил вокруг этого развращенного, колонизированного чудовища под названием Москва, чтобы заглянуть ему в глаза, но нашел только пасть. Может, они и представляют из себя экипаж Колумба, но ты можешь в реальности представить моралитет этой матросни на второй месяц плаванья?

Ладно, я приведу более тонкую модель. У меня вышла статья в сборнике стихов Кальпиди в журнале — не пугайся названия — «Уральская новь», издание, напоминающее теперь рижский «Родник» по свойскости. Там есть такой отрывок: «Кальпиди говорит: “Закономерность и случайность — это транскрипции неких сочиненных нами пауз. Все действует через чудо”.

В этом глубоком коане, придуманном Кальпиди, последняя фраза звучит совсем необычно для московского артмира, от которого Виталий Кальпиди не зависим, но который где-то болтается на файле, и этот артмир описывается ситуацией из другого рода творческих представлений. Мы с Виталием, так долго не видевшиеся и оба давно не посещавшие Москвы, перемалывали с пристрастием, что случилось с теми художниками, чьи фигуры мы видели последний раз в начале 90-х на “линии отреза”, за которой наступила война на Кавказе и посткоммунистический быт. Оба мы отказывали Москве в сильных энергиях. Слабость города была для нас его новизной и удивляла.

В центральном детинце, в Москве т.е., обсуждаются массовые достоинства не культуры, а цивилизации. И хотя эти понятия неразрывны, они всё же разнятся по принципу удовлетворения от обоих видов деятельности. Прикосновение к культуре приносит удовольствие, если эта культура больше нас, если в ней есть избыточность для вопрошающего, если находим экономность при пользовании ею, если “Ты держишь меня, как изделье. И прячешь, как перстень в футляр”. Цивилизация тем утончённее и приятнее, чем легче обращение с орудиями и доступ к ним, чем они милее, тем выше мы оцениваем эмоционально их действие, наслаждаясь управлением, вождением. Любим пальчиковые батарейки, лёгкие кнопки, дигитальные панели, малые неопасные токи, дымчатые рассеянные тона излучателей и т. п., когда всё под рукой, а искусством представляется всякая напряжённость, требующая лишнего шага в сторону. В искусстве черта экономности воспринимается отстранённым взглядом как следствие виртуозности, как вторичный фактор для описания компаративистов, как оценка вкуса, точности и своевременности опыта, притёртости к инструменту, но не очертиголовости инициативы и завзятости артиста. Именно ценность инициативы, скомпрометированной в московской литературной и артистической среде, как когда-то футуризм, и ее остатки свелись к маргиналиям, неучтённым в Вавилоне, и к прорывам всё ещё неравнодушных к Москве провинций: децентрализация тянет одеяло на себя. Экономность в искусствах провинций ещё лежит в сакральной сфере мастерства, памяти о ремёслах, где действует спиритуальность передачи первородства и ученичества, потерянная в центрах, где все сами по себе и претензия качества стёрта по стилю эстетическим плюрализмом. В центрах — сложная референция рынка, но это специальная тема".


COLTA.RU
Переписка Алексея Парщикова и Михаила Эпштейна (1994—2008)

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments