nandzed (nandzed) wrote,
nandzed
nandzed

Categories:

Хармс. ДР (вчера уснул, так и не выпустив пост:))



Пишет Виктор Куллэ: Наткнулся на позабытый текстик, чортову дюжину лет назад, к столетию, для журнала «Медведь» (т.е. хоть какого-то заработка ради) порождённый. Ликбез, разумеется — но, вродь, не очень позорный. Пущай тут повисит. “Credo Quia Absurdum”

Отвязный эксцентрик — и мрачный абсурдист; мастер чёрного гротеска в духе Кафки и Беккета — и философствующий мистик; автор уморительных стихов для детей — и трагический поэт… Самое поразительное, что это не набор сменяющих друг-друга масок, а подлинные лица единого реального человека.

«Ты знал!»

В декабре по Каменностровскому проспекту Петроградской стороны маршировали ряженые с плакатами в руках. На плакатах, пародирующих транспаранты советской поры, имели место надписи: «Мы себя под Хармсом чистим», «Заветам Хармса верны!», «Ты знал!», «Хармс есть ЭТО!», «Хармс есть ТО!», «С пламенным приветом», «Навеки твои!» Это Питерские актёры и музыканты, клоуны и серьёзные учёные-филологи, студенты и художники легендарной группы «Митьки», вырядившись в причудливых персонажей из взрослых и детских книжек Даниила Хармса, отмечали столетие со дня рождения великого мастера абсурда. Помимо костюмированного парада проходили и вполне серьёзные мероприятия: научные конференции и театральные премьеры, открытие мемориальной доски на доме номер 11 по улице Маяковского, где писатель жил с 1925 по 1941 год, вплоть до своего ареста… Юбилей как юбилей — не такой пышный, как у Есенина, но зато более круглый и весёлый.

Имя Хармса у нас знает стар и млад. Детишки учатся читать по его весёлым книжкам, взрослые изъясняются цитатами из приписываемых Хармсу знаменитых анекдотов о Пушкине–Гоголе–Толстом. Он достиг высшей для поэта чести — стал частью того повседневного языка, которым изъясняется страна. Всякий раз, завершая письмо фразой «С пламенным приветом» или произнося с иронической интонацией: «Ты знал!» — мы невольно отдаём дань Хармсу.

Отцы и дети

На самом деле Хармс — всего лишь наиболее популярный из более чем тридцати литературных псевдонимов Даниила Ивановича Ювачёва. Родился он 17 (30) декабря 1905 года в Санкт-Петербурге. Отец Хармса, Иван Павлович, был личностью весьма незаурядной. Он появился на свет в семье полотёра, чьей обязанностью было натирать паркет в Зимнем дворце. Закончив морское училище в Кронштадте, мичман Ювачёв двадцати трёх лет отроду стал членом боевой организации «Народной воли» и в 1883 году был арестован по знаменитому процессу «четырнадцати». Вот она, проблема отцов и детей, которая Тургеневу не могла бы привидеться в самом кошмарном сне: отец полирует паркет, по которому ступает нога Александра III — сын предлагает друзьям-народовольцам проект взрыва этого самого паркета под ногами государя-императора прямо во дворце. Его приговаривают к повешению, которое было заменено пятнадцатилетней каторгой. В одиночных камерах Петропавловки и Шлиссельбургской крепости, а потом в кандалах на Сахалине воинствующий безбожник Ювачёв превращается в ревностного христианина. За примерный труд и благонравие его освобождают досрочно и назначают командовать первым на Сахалине пароходом. Он занимается топографической съёмкой, составляет лоции Охотского и Японского морей, даже совершает кругосветное плавание. Вернувшись в Петербург, бывший ссыльнокаторжный публикует мемуарные книги о заключении и каторге, а также (под псевдонимом Иван Миролюбов) проповеднические брошюры, в которых толкует Священное Писание и пропагандирует благонравие, богобоязнь и почитание церковных уставов. Ювачёв становится членом-корреспондентом Главной физической обсерватории Академии наук — и, одновременно, пишет мистические трактаты «Между миром и монастырем» и «Тайны Царства Небесного». Женится Иван Павлович на Надежде Ивановне Колюбакииой, заведовавшей Убежищем принцессы Ольденбургской — заведением, где женщины, освободившиеся из тюрьмы, получали на первое время приют и работу.

«Лев Толстой очень любил детей…»

— эта едва ли не самая знаменитая фраза Хармса имеет под собой реальное биографическое обоснование. Вдова Хармса Марина Малич вспоминала, что у них в семье бытовала легенда о том, как Иван Павлович, приглашённый в гости к Толстому в Ясную Поляну, прозвонился по телефону беременной жене «и кричал довольно громко, потому что такие были телефоны и только так его было слышно. Он сказал: “Будь осторожнее, роды уже близко. Ты разрешишься 30-го декабря. И родится мальчик. Назовём его Даниилом”». И действительно — рождение мальчика пришлось на 30-е число, на день памяти пророка Даниила. Остаётся только гадать, было ли пророчество о рождении сына результатом озарения после общения с яснополянским гением, либо правда, как рассказывал впоследствии Юрий Павлович, древнееврейский пророк явился ему во сне.

Родившийся в указанный срок мальчик Даня обладал разносторонними талантами: у него был абсолютный музыкальный слух, он прекрасно рисовал, был жив и находчив, схватывал всё на лету. При этом он оказался редкостным проказником и выдумщиком — например, любил по примеру одного из героев Козьмы Пруткова залезать на дерево, чтобы быть «поближе к небесам». Мальчик мог сидеть там часами, делая какие-то загадочные записи в блокноте. Чтобы обуздать юного озорника, отец отдал его в одно из самых строгих и дисциплинированных заведений — немецкое училище святого Петра (Петершуле). Здесь мальчик приобрёл отличные познания в немецком и английском языках, но здесь же и проявилась впервые его склонность к розыгрышам и мистификациям. Юный Даня он мог сорвать занятия, начав во время урока играть на извлечённой из-под парты валторне, а потом уговаривал учителя не ставить ему двойку — «не обижать сироту». Детские игры закончились в 1917-м. В годы Гражданской войны Даня вместе с матерью спасается от голода у её родных в Поволжье, а по возвращении в Петроград, окончив школу, поступает на учёбу в Электротехникум. Но студентом становится уже не Даня Ювачёв, а поэт Даниил Хармс — вот уже несколько лет он пишет стихи и быть электротехником отнюдь не собирается.

Хармс, Хормс, Чармс, Хаармс, Шардам, Хармс-Дандан

— это неполный список перепробованных Даней псевдонимов. Он был абсолютно уверен, что неизменное имя приносит несчастье, и придумывал себе новые в попытке его избежать.
Однако Хармс оказалось окончательным — псевдоним был закреплен и во вступительной анкете Всероссийского Союза поэтов, куда Хармса приняли в марте 1926 (за месяц до этого он за «слабую посещаемость» и «неактивность в общественных работах» был отчислен из техникума). Тогда же начинающему поэту удалось напечатать в малотиражных сборниках Союза два своих стихотворения, оказавшихся единственными «взрослыми» стихами Хармса, опубликованными при его жизни.
В избранном псевдониме слышны отзвуки и французского «charm» (обаяние), английского «harms» (беды, напасти) и даже санскритского «Dharma» (праведность, благочестие). Больше он собственной фамилией никогда не пользовался, хотя многие годы спустя записал в дневник: «Вчера папа сказал мне, что, пока я буду Хармс, меня будут преследовать нужды».

Хармса увлекает радикально новое, «левое» искусство — он поочерёдно сближается с футуристическим «Орденом заумников», участвует в создании «Левого фланга» и «Академии левых классиков», и в итоге знакомится с дружеским союзом «чинарей», учреждённым в 1922 году поэтом Александром Введенским. Смысл этого слова и по сей день остаётся тёмен — никто из участников так и не дал ему вразумительного объяснения. Но это и неважно — главное, что в лице «чинарей» Хармс обретает органичный для него дружеский круг собеседников и единомышленников.
Хармс с друзьями часто выступает с чтением стихов, затевает разнообразные театральные проекты, всякий раз делая установку на эпатирование публики, шокируя и провоцируя её экстравагантным поведением на сцене. После одного из таких скандальных выступлений его имя впервые попадает в печать: «…взобравшись на стул, “чинарь” Хармс, член Союза поэтов, “великолепным” жестом подняв вверх руку, вооруженную палкой, заявил:
— Я в конюшнях и публичных домах не читаю!
Студенты категорически запротестовали против подобных хулиганских выпадов лиц, являющихся в качестве официальных представителей литературной организации на студенческие собрания. Они требуют от Союза поэтов исключения Хармса, считая, что в легальной советской организации не место тем, кто на многолюдном собрании осмеливается сравнить советский ВУЗ с публичным домом и конюшнями».

ОБЭРИУ

Осенью 1927 года поэты Хармс, Введенский, Заболоцкий и Бахтерев создают литературную группу ОБЭРИУ (Объединение реального искусства). К обэриутам примыкают Константин Вагинов и Николай Олейников, на участие в изобразительной секции ОБЭРИУ поначалу даёт согласие корифей отечественного авангарда Казимир Малевич. В своей знаменитой декларации обэриуты провозглашают себя «новым отрядом левого революционного искусства»: «Посмотрите на предмет голыми глазами и вы увидите его впервые очищенным от ветхой литературной позолоты… Может быть, вы будете утверждать, что наши сюжеты “не-реальны” и “не-логичны”? А кто сказал, что “житейская” логика обязательна для искусства? …У искусства своя логика, и она не разрушает предмет, но помогает его познать».

24 января 1928 в ленинградском Дома Печати состоялся большой театрализованный вечер ОБЭРИУ «Три левых часа». На первый час планировалось чтение стихов, на второй — постановка пьесы Хармса «Елизавета Бам», последний был отведён показу документальных фильмов, смонтированных из кусков киноплёнки, выброшенных при монтаже в корзину. Афиша уведомляла, что «вечер будет сопровождать Джаз», а «конферансье будет ездить на трёхколесном велосипеде по невероятным линиям и фигурам». Выступление поэтов затянулось далеко за полночь, но когда администратор предложил перенести запланированный диспут на следующий день — зал единогласно проголосовал за продолжение вечера. Очевидец вспоминал: «Закончился вечер рано, с первыми трамваями… Еще долго служащие Дома печати рассказывали про чудо: до окончания диспута ни один зритель не взял в гардеробе пальто».
И это, и последующие выступления обэриутов спровоцировали волну крайне резкой критики в советской печати, а 9 апреля 1930 года газета «Смена» обвинила Хармса и его товарищей в том, что «их уход от жизни, их бессмысленная поэзия, их заумное жонглерство — это протест против диктатуры пролетариата. Поэзия их потому контрреволюционна. Это поэзия чуждых нам людей, поэзия классового врага...» В принципе, подобная статья уже вполне могла бы лечь в основу судебного приговора. День её публикации можно считать датой прекращения деятельности последней независимой литературной группы в Советской России. До создания единого Союза советских писателей, который провозгласит единый творческий метод социалистического реализма оставалось совсем недолго.

«Лучше быть здоровым, но богатым, чем бедным, но больным…»

В самом конце 1931 года Хармса и Введенского арестовали. Формально они проходили по делу издательства «Детская литература» — поэтов обвиняли в том, что они своими абсурдными словесными играми отвлекают советских детей от социалистического строительства. Времена были ещё сравнительно вегетарианские, и дело ограничилось высылкой в Курск. Осенью 1932 года Хармс и Введенский уже вернулись в Ленинград. Хармс ради заработка с чрезвычайной интенсивностью сотрудничает в журналах для детей — и, одновременно, пишет «в стол» серьёзные стихи и прозу. Даже мысли о возможности их публикации у него не возникает.

Он бедствует, денег на жизнь не хватает. «Лучше быть здоровым, но богатым, чем бедным, но больным», — эта общеизвестная хармсовская шутка написана человеком, который, согласно записям в дневнике, вечно жил в долг. И, кстати, долги всегда отдавал.

По воскресеньям Хармс, с лёгкой руки Маршака, выступает во Дворце пионеров на Фонтанке. Марина Малич рассказывала об этих выступлениях: «Как только Даня выходил на сцену, начиналось что-то невообразимое. Дети кричали, визжали, хлопали. Топали в восторге ногами. Его обожали. Он начинал с фокусов. У него в руках оказывалась игрушечная пушка… Потом в руках у него появлялись какие-то шарики. Он доставал их из-за ворота, из рукавов, из брюк, из ботинок, из носа… Дети кричали так, что просто беда была “Ещё! ещё!! ещё!!!”».

Удивительно ли, что этот весёлый клоун, всеобщий любимец, не имея возможности напечатать ни строчки из главного дела своей жизни, детей, по собственному признанию, ненавидел: «Я точно знаю, что... их надо уничтожать. Для этого я бы устроил в городе центральную яму и бросал бы туда детей. А чтобы из ямы не шла вонь разложения, её можно каждую неделю заливать негашёной известью» — или: «Травить детей — это жестоко. Но ведь что-нибудь надо же с ними делать!» Это, конечно же, чёрный юмор — но какой-то подозрительно прочувствованный и выстраданный. Удивительным и абсурдным образом эта ненависть к детям вылилась в прекрасные стихи, ставшие классикой литературы для детей.
Впрочем, ближайший литературный родственник Хармса, Сэмюэль Беккет однажды заметил: «В Советском Союзе не может быть театра абсурда, потому что там жизнь — абсурд». Вот один из великолепных образчиков театра абсурда, разыгранных самой жизнью. Вспоминает Марина Малич:
«Однажды Даню вызвали в НКВД. Не помню уже, повестка была или приехали за ним оттуда. Он страшно испугался. Думал, что его арестуют, возьмут.
Но скоро он вернулся и рассказал, что там его спрашивали, как он делает фокусы с шариками.
Он говорил, что от страха не мог показывать, руки дрожали.
То есть это было скорей всего чистое любопытство».

Любопытство любопытством, но в 1937-м расстреляли Николая Олейникова, а в 1938-м арестовали Заболоцкого.

«А король-то голый!»

Среди множества эксцентричных привычек Хармса была следующая: он, абсолютно голый, подходил к окну и подолгу глядел на улицу, не обращая внимания на глазевших прохожих. У Андерсена есть сказка «Голый король». Обэриуты призывали «посмотреть на предмет голыми глазами». Хармс в своих рассказах последних десяти лет оказался тем самым мальчиком, который не устрашился сказать: «А человек-то голый!» Он яростно насмехается над механистичностью человеческого существования, автоматизмом налаженного быта, автоматизмом мыслей и морали, определяемой общепринятыми бессмысленными правилами. Невозможность выхода к читателю провоцировала Хармса на то, чтобы сделать предметом искусства, игры, театра абсурда собственную жизнь. О нестандартности его поведения, о странной манере одеваться ходили легенды.

Николай Чуковский рассказывал, как однажды он встретил Хармса в коридоре Детиздата. Хармс бросился к нему и предложил идти домой вместе.

«Полагая, что Хармс хочет пойти со мной, чтобы сказать мне по дороге что-нибудь важное, я предложил ему сесть в уголок и поговорить здесь.
— Нет, — ответил он, — мне нечего вам сказать. Просто я пришёл сюда в цилиндре, и за мной всю дорогу бежали мальчишки, дразнили меня, толкали. И я боюсь идти назад один».

А в «Дневнике» Хармса тех лет появляется запись: «Я очень застенчив. И благодаря плохому костюму и, всё-таки, непривычки бывать в обществе, я чувствовал себя очень стеснённым. Уж не знаю, как я выглядел со стороны».

Согласно другой легенде, именно нестандартная манера одеваться послужила в военное время причиной ареста — Хармса принимали за вражеского шпиона. Но другой одежды у него попросту не было.

«Из дома вышел человек…»

Стихи «Из дома вышел человек…» — с убийственной строкой «и с той поры исчез» — послужили основой для ещё одной легенды о Хармсе: он, дескать, вышел из дому за спичками и уже не вернулся. На самом деле всё было гораздо страшнее и прозаичнее. Началась война. Хармс с присущим ему мизантропическим взглядом на жизнь предвидел в её начале пролог собственной гибели. Трудно было представить человека, более чем он неприспособленного к армейской службе, — но Хармсу успешно удалось симулировать сумасшествие и получить освобождение по состоянию здоровья. При случайном обыске могли обнаружить в его рукописях, например, следующее: «Узнав о начале войны, патриоты с криком “За Родину!” выбрасывались из окна с третьего этажа и сильно поранились». Исход, по законам военного времени, был бы очевиден. И, наконец, Ленинград попросту бомбили, и Хармс был уверен: «Первая же бомба попадет в наш дом».

Бомба действительно попала в дом Хармса на улице Маяковского, но это случилось позже, когда поэта там уже не было... Его арестовали в августе 1941 года. Хармсу инкриминировалось следующее: «контрреволюционно настроен, распространяет в своем окружении контрреволюционные клеветнические и пораженческие настроения, пытаясь вызвать у населения панику и недовольство советским правительством». В тюрьме он снова успешно имитирует сумасшествие. Вот выписка из заключения судебно-медицинской экспертизы, проводившейся 10 сентября 1941 года: «Полагает себя особенным человеком с тонкой и более совершенной нервной системой, способной устранять нарушенное “равновесие” созданием своих способов. Бред носит характер нелепости, лишен последовательности и логики. Так, например, объясняет причины ношения головных уборов желанием скрыть мысли, без этого мысли делаются открытыми, “наружными”. Для сокрытия своих мыслей обвязывал голову тесемкой или тряпочкой».

От расстрела это спасло, но уже в первую голодную зиму ленинградской Блокады Хармс принял более страшную смерть — он умер от голода в тюремной камере 2 февраля 1942 года. В заключении погиб и арестованный в первые дни войны Александр Введенский. Едва ли не последний из оставшихся на свободе «чинарей» Яков Друскин, рискуя жизнью, забрал зимой 1942 года из опустевшей комнаты Хармса чемоданчик с рукописями — и этим спас его архив для потомства.
Последним прижизненным изданием Хармса стала детская книжка-малышка — сказка про то, как звери попадают в клетку. В ней поэт, получивший имя в честь одного из величайших пророков Писания, предсказал и собственную судьбу.

«Верую, ибо абсурдно» — этими словами Тертуллиан, один из Отцов Церкви, обосновывает в трактате «О теле Христовом» кредо христианства. Может быть, в этой универсальной формуле содержится обоснование и оправдание бытового юродства и литературного скоморошества, трагического гротеска и весёлого кощунства одного из крупнейших российских поэтов ХХ века.
Tags: Россия, Хармс, история, литература
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments