nandzed (nandzed) wrote,
nandzed
nandzed

Categories:

Главный якобы свидетель по убийству Распутина - откровенный лгун и дурак



ГЛАВА VIII. ПОСЛЕДНИЙ ДЕНЬ

– Вы отмечаете, что едва ли не главный источник информации об убийстве Распутина – мемуары князя Юсупова – недостоверны, а местами просто лживы. Что заставляет вас так считать?
– Интересно, что Юсупов, хладнокровно убивая Распутина, пригласил его в гости. В этот момент тот пользовался его гостеприимством. Это было коварное и во всех отношениях вероломное и предательское убийство. Книгу об убийстве Распутина Юсупов написал по двум причинам: во-первых, он хотел заработать, в эмиграции он был стеснен в средствах; во-вторых – тщеславие: хотел предстать в образе благородного спасителя трона. Меня удивляло, что не только простые читатели, но и историки наивно поверили в небылицы, которые Юсупов рассказывал. Взять, к примеру, его утверждение, что он потчевал Распутина пирожными, отравленными цианистым калием и что Распутин при этом не прореагировал на яд и выжил. Хорошо известно из многих источников, что Распутин терпеть не мог сладостей; к тому же любой человек даже при минимальной дозе цианида обречен. Другой пример. В петербургском Государственном музее политической истории России есть фотография из следственного дела об убийстве Распутина, на которой четко видны три следа от выстрелов, причем один в лоб. В Распутина стреляли трижды. После этого невозможно выжить. Юсупов же утверждает, что Распутина еще живого якобы бросили в прорубь. В это невозможно поверить. При внимательном чтении книги Юсупова можно обнаружить немало таких нелепостей. Ее автор превращает Распутина в какого-то дьявола во плоти, в существо не от мира сего. В этих мемуарах Юсупов выставляет себя борцом с силами зла и тьмы, персонажем Книги откровения Иоанна Богослова.

Что мы знаем об этом персонаже? Представьте себе накрашенного, в парике, юношу, поющего на эстраде в платье из роскошного маминого гардероба. Или – семенящего по Невскому, вырядившись, как и ее спутник (спутница), барышней легкого поведения. Представьте мужчину 29-ти лет, отсиживающегося за маминой юбкой в годы войны, но для отвода глаз записывающегося – по протекции – в Пажеский корпус, хотя давно вышел из возраста, когда в него поступают и совращающего юнцов. «У Феликса закружилась голова в цветнике», – говорили по этому поводу в свете, военные науки Феликс «не превзошел – афедроны помешали» («Распутин. Почему?»). При этом афедроны не помешали обдумать план убийства своего гостя в доме, где когда-то родился и вырос сам убийца. При этом Феликс не был согласен с лордом Генри из знаменитого романа обожаемого им Оскара Уайльда, что убийство-де – это промах, что никогда не следует делать того, о чем нельзя поговорить после обеда. Не только поговорить, но и книгу написать!
– Неужели у вас никогда не бывает угрызений совести? Ведь вы же человека убили, – спросила как-то раз Феликса Татьяна Мельник-Боткина.
– Никогда, – ответил с улыбкой князь, – я убил собаку.
Собственно, это все, что нужно знать о о возлюбленном великого князя Дмитрия Павловича князе Феликсе Феликсовиче Юсупове, графе Сумарокове-Эльстоне, получившем княжеский титул после женитьбы на племяннице Государя. Интересно, однако, что же сближало его с «хамом» – «собакой», которую он убил.

Известно, что их познакомила Муня (Мария Головина), что была обручена со старшим братом Феликса Николаем, которого любила без памяти, и, как ей казалось, взаимно. Но вскоре тот был убит на дуэли (убит, как оказалась, совсем из-за другой дамы) и по совету одной из доброжелательниц Муня обратилась за утешением к Григорию Ефимовичу. При знакомстве ей, как уже говорилось, открылся новый мир, ввести куда она и взялась Юсупова-младшего.
Предложение о знакомстве было принято тем с показавшейся ей несколько странной экзальтацией. Как пояснял потом сам Юсупов, его всегда тянуло к «экзотическим лицам»: «маньякам, садистам, хамам».
– Напуганный мальчик и страшный, – отозвался «хам» после обеда в доме Головиных на вопрос Муни о его впечатлении от нового гостя.
– Кем напуганный?
– Собой и напуганный.
– А почему страшный?

Распутин промолчал, от продолжения разговора о странном мальчике уклонился. Разговор этот Муня возобновила на следующий день, уговаривая «отца Григория» принять молодого князя, но встречи не произошло: Феликс вскоре уехал учиться в Оксфорд, где ему вскружил голову однокашник-англичанин, речь о котором впереди.

По словам Марии Распутиной замысел убийства ее отца возник задолго до 16-го года и, одобренный председателем Думы, исходил от Юсуповского семейства: «С самого начала Родзянко был настроен против Распутина именно Юсуповыми, главным образом, мате¬рью Феликса. Она близко зналась с Елизаветой Федо¬ровной и получала сведения от нее. Дальше выстраива¬лась закономерная цепочка… Когда Феликс вернулся из Англии, сцена заговора против моего отца была уже подготовлена. И Феликс живо откликнулся. Думаю, что он быстро оценил пре¬лести возможной игры и свое место в ней. Скорее всего, не без помощи родителей. Родзянко прямо сказал Феликсу, что законным пу¬тем с моим отцом ничего нельзя поделать («никаких выдающихся преступлений не совершал»). Есть только один выход, утверждал он, – убийство. Но он сомневался, чтобы нашелся человек, способный на такой подвиг».
Еще одним консультантом князя был депутат Думы и известнейший адвокат Василий Маклаков, отклонивший первоначальное намерение Юсупова найти киллера из профессиональных террористов (революционеров): Распутин, мол, их лучший союзник, никто не причинил монархии вреда больше, чем он. Да и зачем вообще убивать? Убьешь одного – появится другой.

«Вы так говорите, потому что не верите в сверхъестественную силу – возразил, по воспоминаниям Маклакова, князь. – А я хорошо знаком с этим вопросом, я занимался оккультизмом; и я утверждаю, что Распутин обладает силой, какую можно встретить раз в сто лет… Если убить сегодня Распутина, через неделю Императрицу придется поместить в больницу для душевнобольных. Ее душевное равновесие держится только на Распутине, она развалится тотчас, как только его не станет. А когда Император освободится от влияния Распутина и его жены, все переменится; он сделается хорошим конституционным Монархом».

Феликс не паясничал: скажем прямо, он был не только выродком, но и редким дураком от природы, что доказала его учеба в Оксфорде: не будь двоечник едва ли не самым богатым из молодых людей Европы, закончить старейший из ее университетов ему бы «не светило». Впрочем, убийство Распутина показало, что точно так же думали в невской столице, да и за ее пределами, практически все.

Кистень, аспирин вместо цианида и информационное прикрытие

Маклаков, как минимум, трижды встречался с Юсуповым, проявляя все большую заинтересованность и давая подготавливаемому им, адвокатом, убийце ценнейшие указания специалиста: «В разговоре с Юсуповым, настаивая на том, что убийство нужно делать без шума и оставлять против себя как можно меньше улик, я сказал, что убить всего лучше ударом; можно будет потом привезти труп в парк, переехать автомобилем и симулировать несчастный случай. Говоря об орудии, которым можно покончить с человеком без шума и без улик, я указал ему для примера на лежащий на моем столе кистень. Это была не резиновая палка, как говорит князь Юсупов, это был кистень с двумя свинцовыми шарами на коротенькой гнущейся ручке. Его я еще до войны купил за границей».

Но рекомендациями дело не ограничилось: именно от Маклакова Юсупов получил коробочку с гранулами цианистого калия, хотя, будучи в эмиграции, знаменитый адвокат и бывший «народный избранник» уверял, что вместо яда выдал Феликсу аспирин, чем и объяснялась невосприимчивость жертвы как препарату. Но эта подмена непонятна: разработать сценарий убийства, чтобы провернуть все быстро, без шума, не оставляя улик, вручить кистень и подсунуть вместо яда не пойми что? Где логика, где последовательность? Не присочинил ли эту деталь боровшийся за победу демократии и сбежавший заграницу после этой победы юрист, изъявивший, кстати, желание лично участвовать в убийстве?
Кандидатура, однако, была отклонена избранным в сообщники и готовым на все ради любимого, дабы не утратить его расположение, Дмитрием Павловичем. Не следует, считал Великий Князь, впутывать «политически левые элементы» в святое дело спасения Отечества. Сам ли он додумался до этого или кто-то ему подсказал? Сдается мне, что второе, но если так, то это был специалист не только по «мокрым делам». Но вернемся к воспоминаниям Маклакова.

«За несколько дней до убийства ко мне пришла думская журналистка М. И. Бекер. «Знаете ли вы, – спросила она, – что Распутин будет скоро убит?» – Я сделал вид удивленный. «Я имею определенные данные; убийство состоится в доме Юсупова, в нем участвуют сам Юсупов и Великий Князь Дмитрий Павлович». – «Кто вам это наплел?» – «Пуришкевич».

В общем, журналисты были осведомлены заранее, следовательно, об этом не могли не знать и в Охранном отделении, и в Департаменте полиции, но, по всей видимости, болтовню профессионального патриота-краснобая никто не воспринял там всерьез.

«По Петербургу уже ползли слухи, что Распутина убьют, убьют и Вырубову, убьют и Царицу. В то время в кабинете одного положительного правого журналиста собиралась группа офицеров гвардейских полков, которые серьёзно обсуждали вопрос, как убить Императрицу. Один гвардейский офицер предупреждал тогда А. А. Вырубову о предстоящем террористическом акте, но это казалось бравадой, шуткой и ему не верили», – пишет Спиридович.

Итак, ни полиция, ни «охранка» не предприняли никаких мер. Правда, дочь Распутина пишет, что 16-го поздно вечером у них на Гороховой появился Николай Дмитриевич Протопопов – бывший заместитель председателя Думы, назначенный Царем министром внутренних дел, считавшийся с тех пор «цензовыми либералами» изменником и объявленный ими сумасшедшим, каковым, он, возможно, и был.
Были ли, впрочем, в своем уме они сами? С точки зрения профессора психиатрии Николая Краинского, нет, но предоставим решать это его коллегам. В общем, остается лишь удивляться, что у дворца Юсупова в ту ночь не собралась кишащая репортерами толпа желающих узнать из первых рук, как все прошло, облобызаться с убийцами троекратным пасхальным поцелуем и наполнить бокалы шампанским за спасение России под гимн «Боже, Царя храни».

Кстати, о патриотах-черносотенцах – основателях Союза русского народа и Союза Михаила Архангела – Распутин отзывался довольно-таки нелицеприятно отзывался об: «Все эти Пуришкевичи, Дубровины беса тешат, бесу служат. Служи народу. А прочее – от лукавого».

В той же записи – очередной ответ на клевету и обличение демагогии выступающих от имени этого самого народа его «представителей», его «избранников: «Я знаю, какой я. И близкие это знают. А с ними сосчитаемся на том свете. Я не могу сказать о настроениях моего села. А у них, видите ли, чувства всего народа, как на ладони. Кто его спрашивал? Грех на душу берут эти люди. Неправду говорят; говорят отсебятину». А вот еще одно наблюдение: «Государственная дума – это собачья свадьба: меж собой дерутся, но вместе ходят и чужих не подпускают».

Ну как не убить такого?

Итак, план был готов, место, день и время назначены, роли распределены и даже пресса извещена. Продумано и «идейное обоснование» («информационное прикрытие»).

По словам Марии Распутиной оно принадлежало Феликсу: «Великий князь Дмитрий Павлович легко дал себя убедить в правоте Феликса. Уже вдвоем они принялись за поиски сообщников. Все дело Феликс хотел обставить идейно. Он знал, что «большой круг» – вдовствующая императрица Мария Федоровна, великие князья, их жены и приближенные заранее приветствуют любые действия, направленные против Распутина. Последнее же средство – убийство – тоже найдет их одобрение.

Великая княгиня Елизавета Федоровна приехала из монастыря навестить Александру Федоровну и произнесла против Распутина обвинительную речь. Некоторые члены Думы, особенно Маклаков и Пуришкевич, поносили отца в каждом своем выступлении. А в Синоде всерьез обсуждали опасность «отвращения Распутиным царевича от православной веры»».

«Господь с тобою, брат во Христе…»

О последнем дне жизни Григория Распутина сохранилось несколько воспоминаний, основываясь на которых, можно воспроизвести происходившее накануне убийства чуть ли не по часам.
«Утром 16 декабря отец в неурочный день засобирался в баню. Но, против обыкновения, при этом был совсем невесел. Печально, но большую часть того дня меня дома не было». Что же еще происходило за время ее отсутствия?
Кавалерийский полковник Федор Винберг, удостоившийся нескольких аудиенций доверительно беседовавшей с ним Императрицы, а в эмиграции оставивший небезынтересные воспоминания «Крестный путь», считал Распутина, как и большинство монархистов, «темным мужиком», используемым «жидомасонами». Но заслуживает внимания приводимый им рассказ «одной из русских женщин», отзываясь о ней как о «горячей патриотке, старой писательнице, владевшей многими тайнами масонства, за что вытерпела немало мук и горя в своей жизни».
Писательница, о имени которой остается лишь гадать, «решилась ехать прямо к Распутину и ребром поставить ему вопрос: знает ли он, какой вред приносит России»:
«– Я пришла задать вам несколько вопросов, Григорий Ефимович. До этого нам встречаться не приходилось; после этой встречи — вряд ли когда увидимся. Про вас я очень много слышала; ничего доброго, но много плохого. ... Вы должны ответить мне, как священнику на духу: отдаете ли вы себе отчет, как вы вредите России? Знаете ли вы, что вы – лишь слепая игрушка в чужих руках, и в каких именно?
– Ой, барыня, никто еще и никогда со мной таким тоном не говаривал…
– Читали ли вы русскую историю, любите ли Царя, как Его надо любить?
– Историю, по совести скажу, не читал — ведь я мужик простой и темный; читаю по складам только; а уж пишу — и сам подчас не разберу. ... А Царя то, как мужик, во как люблю, хоть, может, против Дома Царского и грешен во многом; но неволею, клянусь крестом… Чувствуется, матушка-голубушка, что конец мой близок. Убьют-то меня — убьют, а месяца так через три — рухнет и Царский Трон. Спасибо вам, что пришли — знаю, что поступили, как сердце велело. И хорошо мне с вами, и боязно: как будто с вами есть еще кто-то… А как бы вы поступили на моем месте?
– Будь я на вашем месте, я бы уехала в Сибирь, да спряталась бы там так, чтоб обо мне и слухи замолкли, и следы пропали.
Много еще говорила с Распутиным старая писательница, и он слушал ее жадно, как бы впитывая каждое слово.
Наконец, она поднялась и стала прощаться.
Распутин шел сзади, говоря: — уж я проведу вас сам. ...
– Скажите, Григорий Ефимович, спросила его она: почему вас все ваши поклонники и поклонницы называют «батюшкой», целуют вам руки, края рубахи? Ведь это же гадость! Почему вы позволяете?
Распутин усмехнулся и, показывая по направлению гостиной рукой, сказал: А спросите вот этих дур. Постой, я ужо их прожучу...
При прощании, подавая руку Распутину, писательница с удивлением увидела, как он вдруг склонился и горячо поцеловал ее.
– Матушка-барыня, голубушка ты моя! Уж прости ты меня, мужика, что на «ты» тебя величаю. Полюбилась ты мне, и от сердца это говорю. Перекрести ты меня, хорошая и добрая ты. Эх, как тяжело у меня на душе…
Маленькая ручка, освобожденная вновь от перчатки, осенила Распутина крестным знамением, и он услышал: «Господь с тобой, брат во Христе…»
Еще одно благословение…

Кстати, по поводу целования руки и величания Распутина батюшкой или отцом Георгием. Руднев: «Ко всем окружающим он обращался на «ты». Прием многочисленных посетителей Распутина сопровождался следующей церемонией. Лица, знакомые с ним или обращающиеся к нему по протекции, целовали его в левую щеку, а он отвечал поцелуем в правую щеку. Просители, приходящие к нему без протекции, целова¬ли его в руку. Распутин, между прочим, не любил, ког-да ему целовали руку люди, в искреннем уважении ко¬торых он сомневался. Не любил он также, чтобы его называли «отец Григорий»».

«Христианин не должен бояться смерти, но идти вперед нее…»

Старая писательница, по-видимому, не знала, что Распутин оставался в Петербурге-Петрограде, где ему, по его словам, было «душно», потому, что в любой момент мог быть вызван в Александровский дворец – к умирающему Цесаревичу. Но кто же были те «поклонницы», говорившие по-французски?

Александр Боханов называет кроме Анны Вырубовой Екатерину Сухомлинову, княгиню Евгению Шаховскую и Марию Головину, записавшую последнее наставление «отца Григория». В ее передаче оно звучит так: «Господь управляет нашими жизнями, и все, что происходит, происходит по Его воле. Все вы мне говорите быть осторожным, но разве осторожность спасла кого-либо от смерти? Истинный христианин не должен бояться смерти, но идти вперед нее, когда она приходит: немного раньше или немного позже, что это изменит… Тот, кто убивает, есть ничто, это может быть очень несчастный человек… Но те, кто подстрекают его к убийству, убеждают его убить, работают во тьме, поощряют ненависть, именно эти люди являются настоящими преступниками, они ответственны за все несчастья в России! Если они меня убьют сейчас, это будет означать конец царствования Николая II…».

Под «очень несчастным человеком», скорей всего следует понимать «маленького» (князя Феликса), но интересно, что из сказанного следует, что поощряющие ненависть виновники всех несчастий России не только подстрекатели: они же окажутся и убийцами. А вот что было сказано непосредственно Муне Головиной: «Ты не всегда получала от жизни, что хотела. Но ты решила жить прежде всего ради Высшей Мудрости, быть под покровительством Всевышнего, и за это Богоматерь полюбит тебя, укажет тебе путь и будет утешать в течение всей твоей жизни. Не жди ничего от людей, надейся только на Господа. Не забывай никогда детей, обездоленных, гонимых, тех, кого презирают все! Останься с ними, но не с богатыми и гордыми, они тебе ничего не дадут, тогда как другие будут тебя любить и дадут тебе мужество и силы, чтобы жить и трудиться всю жизнь…».

Вероятно, говоря о детях, Григорий вспомнил тогда Петербургский воспитательный дом для подкидышей и незаконнорожденных, побывав в котором, оставил такую запись: «Слеза обливает грудь при взгляде на слабые творения, беспомощные, кроткие, а на личике светится у каждого благодать. Точно звездочки с неба, мерцают в колыбельках детские глаза, и как жаль, что мало кто знает и редко кто ходит в этот дом, где человечество поднимается. Надо ходить сюда, как и в больницы, где оно угасает… Эти дети – буйство неукротимой плоти, от греха; от того, что мы зовем грехом и что все боятся. Да, грех! А Господь милостив!.. Нужно устроить несколько воспитательных домов наподобие петербургского и в других местах. Два святых убежища, пусть даже великолепных и богатых, на всю Империю… Мало.

Поучительно, но для избранных немногих. Великую жатву любви нельзя собирать в далекие житницы. Из-за этого пропадает множество всходов, гибнут души, которые сохранились бы на украшенные потомства».

И там же, следом – уже о другом, о чем он, как видно хотя бы из этой записи, думал неотступно с тех пор, как ушел странствовать: «Золото известно, а бриллианты, хотя и ценны, но не всем понятны. Так и духовная жизнь не всем вместима, и радость – насколько порадуешься, настолько и восплачешь. Насколько примут, настолько и погонят».

Гонения не всегда заканчиваются смертью, но что в его случае они закончатся именно ей, сомнений у Распутина не было и он, чувствуя ее приближение, работал на опережение, бросая ей вызов.

Лицо мертвеца

Из воспоминаний Анны Вырубовой: «Днем 16 декабря Государыня послала меня к Григорию Ефимовичу с поручением, никак не связанным с политикой, – отвезти ему икону, привезенную ею из Новгорода… Я оставалась (у него) минут 15, слышала от него, что он собирается поздно вечером ехать к Феликсу Юсупову знакомиться с его женой Ириной Александровной. Хотя я знала, что Распутин часто виделся с Феликсом Юсуповым, однако мне показалось странным, что он едет к ним так поздно. Но ответил мне, что Феликс не хочет, чтобы об этом узнали его родители. Когда я уезжала, Григорий Ефимович сказал мне странную фразу: «Что еще тебе нужно от меня? Ты уже все получила». Вечером я рассказала Государыне, что Распутин собирается знакомиться с Ириной Александровной. «Должно быть, какая-то ошибка, – ответила Государыня, – так как Ирина в Крыму и старших Юсуповых нет в городе».

По словам Марии, ее отец прекрасно знал, что Великой Княгини в Петербурге нет и «не обманывался относительно порочности Фе¬ликса и его намерений. Но он был уверен, что сумеет переломить волю князя. Была и еще причина, по кото¬рой отец взвалил на себя эту ношу. Зная, что мать Феликса близка с великой княгиней Елизаветой Федоровной и что они обе возглавляют одну из самых деятельных оппозиционных царице групп, отец надеялся, что, помогая Феликсу, завоюет их друж¬бу или, по крайней мере, добьется их непротивления, сможет погасить ненависть и прекратить заговоры, уби¬вавшие Россию».

Получается противоборство двух воль, но для вызывавшего кривотолки общения «хама» с «маленьким», как он его называл, можно найти и другое объяснение, если вспомнить, что Распутин нередко помогал больным не только телом, но и душой. Кстати, именно на этой почве и возобновилось их знакомство: Феликс через Марию Головину обратился к Распутину с просьбой излечить его от бессонницы (по другой версии – от истерии и гомосексуализма по просьбе Юсупова-старшего). В чем заключалось лечение – не совсем понятно, (едва ли Распутин просто порол его розгой как Сидорову козу, как пишет, если не ошибаюсь, Симанович). Возможно – в самом общении: как не сеансе у психотерапевта. Вспомним также, что исцеление всегда происходило по молитве, которая могла и не произноситься вслух. Об одном из
таких исцелений рассказывает в своем дневнике Елена Джанумова.

В 1915 году у нее, находившейся тогда в Петрограде, заболела в Киеве любимая племянница (Алиса), к которой она собиралась выехать, так как положение было критическим. Распутин пообещал, что ехать ей не придется, и, пишет Джанумова, «Тут произошло что-то странное, чего я никак объяснить не могу – как ни стараюсь понять, ничего придумать не могу. Не знаю, что это было. Но я изложу все подробно, может быть, потом когда-нибудь подыщутся объяснения, а сейчас одно могу сказать – не знаю. Он взял меня за руку. Лицо у него изменилось, стало как у мертвеца, желтое, вос¬ковое и неподвижное до ужаса. Глаза закатились совсем, видны были только одни белки. Он резко рванул меня за руки и сказал глухо:
– Она не умрет, она не умрет, она не умрет.

Потом выпустил руки, лицо приняло прежнюю ок¬раску. И продолжал начатый разговор, как будто ничего не было... Я собиралась вечером выехать в Киев, но по¬лучила телеграмму: «Алисе лучше температура упала». Я решила остаться еще на день. Вечером к нам приехал Распутин... Я показала ему телеграмму.
– Неужели ты этому помог? – сказала я.
– Я же тебе сказал, что она будет здорова, – убежденно и серьезно ответил он.
– Ну, сделай еще раз так, как тогда, может быть, она совсем поправится.
– Ах ты, дурочка, разве я могу это сделать? То было не от меня, а свыше. И опять это сделать нельзя. Но я же сказал, что она поправится, чего ж ты беспокоишься?!

Я недоумевала. В чудеса я не верю, но какое странное совпадение: Алиса поправляется Что это значит? Лица его, когда он держал за руки, я никогда не забуду. Из живого оно стало лицом мертвеца, – дрожь берет, как вспомню».

Не означает ли сказанное, что Распутин как бы вобрал в себя смертельную болезнь, как бы умер вместо нее и вернулся вместе с ней к жизни? Но если так происходит с болезнью телесной, не тот же ли метод используется при лечении болезни душевной?

Итак, объяснений ночному визиту во дворец на Мойке может быть несколько, но все это лишь предположенья, не более.

Ужин приговоренного

«Подошло время ужина. Отец пил, но не пьянел. Даже вдруг пришел в веселое расположение духа. Катя подала ужин – рыба, черный хлеб, мед – все его любимые блюда. (Только сейчас я поняла – тот ужин был «ужином приговоренного». Перед казнью приговоренному принято давать любимую еду. Отец точно знал – это последний ужин.)
Отец ушел в спальню переодеться. Позвал меня. (Я отметила, что он выбрал самую лучшую свою рубашку – шелковую, с голубыми васильками, – ее вышивала Александра Федоровна.)
Отец стоял у раскрытого бюро. Я увидела пачку ассигнаций.
– Это твое приданое – три тысячи рублей, – сказал отец.
Около семи часов раздался звонок в дверь. Пришел Александр Дмитриевич Протопопов – министр внутренних дел, часто навещавший нас.
Вид у него был подавленный. Он попросил нас с Варей выйти, чтобы поговорить с отцом наедине. Мы вышли, но через дверь слышали все.
– Григорий Ефимович, тебя хотят убить.
– Знаю.
– Я советовал бы тебе несколько дней не выходить из дома. Здесь ты в безопасности.
– Не могу.
– Отмени все встречи.
– Поздно.
Ну, так скажи мне, по крайней мере, куда ты собрался.
– Нет. Это не моя тайна.
– Ты не понимаешь, насколько серьезно твое положение. Весьма влиятельные особы замыслили посадить на трон царевича и назначить регентом великого князя Николая Николаевича. А тебя либо сошлют в Сибирь, либо казнят. Я знаю заговорщиков, но сейчас не могу назвать. Все, что я могу – удвоить охрану в Царском Селе. Может, ты сегодня все же останешься дома? Подумай. Твоя жизнь нужна их величествам.
– Ладно.
Когда Протопопов ушел, отец сказал, ни к кому не обращаясь:
– Я умру, когда Богу будет угодно.
Потом около часа мы сидели в столовой. По просьбе отца я читала Евангелие от Иоанна: «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог...» И отец толковал : «И Слово было плотию и обитало с нами…»

Часы в прихожей пробили десять. Отец поцеловал Варю, потом меня, пожелал доброй ночи, потом отослал нас спать. Они с Катей поговорили еще, вспомнили о прежней жизни в Покровском, о купаниях и рыбалке на Туре, о хозяйстве.

Я не могла уснуть. Меня заполнял страх. Когда часы пробили одиннадцать, Катя тоже легла спать. Вскоре дом погрузился в тишину, нарушаемую тиканьем часов, отсчитывающих последний час жизни моего отца в доме номер 64 по Гороховой улице.

В назначенный час отец вышел из дома. Его ждал присланный Юсуповым автомобиль».

Видение в домике Анны Вырубовой

Из воспоминаний Юлии Ден: «16 декабря, находясь в Царском Селе, я уведомила Ее Величество, что назавтра хочу встретиться с Григорием Ефимовичем. Но 17 декабря, около пяти вечера (я уже собиралась выйти из дома), мне позвонили из Царского Села. Ее Величеству было угодно поговорить со мной. Мне показалось, что Она взволнована.
— Лили, — произнесла Государыня, — не ходите сегодня к отцу Григорию. Произошло что-то странное. Вчера вечером он исчез, и с тех пор о нем ничего неизвестно, но я уверена, что все обойдется. Не сможете ли вы сейчас же приехать во дворец?

Не на шутку расстроенная этим тревожным известием, я, не теряя времени, села в поезд и отправилась в Царское. На станции меня ждала Императорская карета, и вскоре я очутилась во дворце. Государыня находилась в лиловом будуаре. Меня снова охватило предчувствие беды, но я усилием воли попыталась подавить в себе это чувство. Никогда еще в лиловой гостиной Ее Величества не было так по-домашнему уютно. Воздух был пропитан ароматом цветов и свежим запахом пылающих дров. Ее Величество лежала на кушетке, рядом с Нею сидели Великие княжны. На скамеечке возле кушетки устроилась Анна Вырубова. Государыня была очень бледна, в глазах тревога. Их Высочества молчали, Анна, похоже, плакала перед моим приходом. Я услышала то, что мне уже было известно. Григорий Ефимович исчез, но, как мне кажется, Государыня и на секунду не допускала мысли, что его нет в живых. Она отвергала все мрачные предположения, утешала продолжавшую плакать Анну, а потом обратилась ко мне.
– Сегодня вы переночуете в домике Анны, — сказала она. — А завтра я попрошу вас встретиться вместо меня с некоторыми людьми. Мне советуют не заниматься этим самой».

Лили согласилась. «После обеда я пошла в дом Анны. К моему удивлению, он был занят агентами тайной полиции. Уютная столовая была битком набита полицейскими, которые встретили меня чрезвычайно учтиво, объяснив свое появление тем, что недавно раскрыт заговор с целью убить Государыню и Анну Вырубову. Новость была не очень-то утешительная, но я решила не нервничать и, пожелав полицейским офицерам покойной ночи, отправилась в спальню Анны Александровны...

По своей натуре я не суеверна, но, признаюсь, мне стало не по себе, когда с грохотом упала икона, сбив при падении портрет Распутина. Я поспешно разделась и легла в кровать, но уснуть не могла. Я лежала с открытыми глазами несколько часов и, лишь под утро, задремав, внезапно была разбужена страшным шумом. Откуда-то издалека до меня донесся топот бесчисленного множества ног. Огромная толпа двигалась к Царскому Селу. В голове у меня мелькнула кошмарная мысль: должно быть, в Петрограде произошел мятеж. Я выпрыгнула из постели, накинула на плечи плед и кинулась в столовую. Но там было тихо: полицейские офицеры спали прямо на полу».

До мятежа оставалось два месяца и шесть дней, чуть больше – до перехода под знамена революции Царскосельского гарнизона, Собственного Его Императорского величества конвоя и ареста Александры Федоровны и ее заболевших корью дочерей пришедшим с красным бантом на груди генералом Лавром Корниловым.
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 11 comments