nandzed (nandzed) wrote,
nandzed
nandzed

Categories:

По-другому

Это первый человек, который меня остановил. Но уж, конечно, дальше это не удастся никакому игручему Диме Быкову, забаненному, кстати, мной. Но этот малоизвестный человек мне интереснее всех революцоньеров и демократоф:

"Живет такой штабс-капитан Сергей Дегаев, народоволец и провокатор, дружит с Судейкиным, главой полиции, и сдает народовольцев. Народовольцы его разоблачают. Говорят, если ты убьешь Судейкина, мы тебя простим. И он забивает Судейкина ломом у него на квартире. "Народная воля" приговаривает его к изгнанию. Дегаев уезжает в Южную Америку, поступает в университет, живет, работает. И умирает в каком-то библейском возрасте под именем Александра Пелла, профессором математики в южной Дакоте.

Почему, пересекая границу России, он превращается в другого человека?

Почему Гоголь говорил: "Я уже почти умирал, но стоило мне только пересечь границу, я смог снова смог дышать и писать"?

Или Петр Рутенберг, которого называли совестью боевой организации эсеров. Чистейший был человек, он не верил, что Гапон провокатор. И он его спасает, а через некоторое время Гапон предлагает ему деньги за спасение. И говорит: "Я дам деньги, а ты сдашь несколько покушений". Так вот, Петр Рутенберг после этого повесил Гапона сам. И начал после этого сходить с ума. Он всем говорил: "Я ночью просыпаюсь, а он висит".

Он уезжает в Палестину и становится там выдающимся ученым, электрифицирует Палестину. В Израиле есть институт, который носит имя Петра Рутенберга.

Почему все они, пересекая границу, становились учеными, созидателями, нормальными людьми? Преподавали в университетах?

Почему Буковский в Англии преподавал в Кембридже, а здесь мог только сидеть в тюрьме?

Я тогда думал, что гадкие были времена. Теперь не думаю, что в других мне было бы лучше.

РЖ: Только ли в воздухе дело? А как ты думаешь, почему террор в России распространился с такой скоростью и даже "место неба занял" в чьих-то ребяческих мечтах?

А.Р.: Конечно, не только в воздухе. Но и в отношении. Помнишь, у Блока: "О, Русь моя, жена моя"? Или Набоков, для которого потеря родины была сродни потере любимой девушки.

...Я читал о террористах, пытался что-то понять, по-человечески и по-дилетантски, и понял одну простую вещь, √ если бы не было индивидуального террора, никогда бы не было и государственного террора. Сталин действительно боялся, он слишком хорошо знал своих товарищей. Он знал, что революционер эсеровской закваски никогда не будет руководствоваться соображениями личной безопасности. Придет и подорвет. Как эти сегодняшние ребята, которые летят на небоскребы. Придет и убьет. Почему вдруг Блюмкина казнят в 29-м году, а не ссылают? За что казнят? Будто бы за то, что встречался с Троцким.

Знаешь, с Блюмкиным была такая история (можем быть, мифологическая, но все равно красноречивая): он плыл на пароходе в Персию создавать там шпионскую террористическую сеть, которая потом расползется по всему миру. И за борт упала девочка, маленькая, четырех лет, и, как пишет очевидец, она еще не долетела до воды, а какой-то бородатый брюнет уже прыгнул вслед за девочкой. Это был Блюмкин.

Убить Мирбаха и спасти девочку...

...Сталин думал о русских всерьез, все-таки он был грузин, и ему какие-то вещи не очень были понятны. На каком-то пленуме или съезде он всерьез размышлял о беспамятстве русского народа как об основной национальной черте. Он там говорит, что "вот, я когда был в ссылке, там утонул рыбак, вечером поплакали, а с утра опять √ оп-па √ пьют и пляшут гопака". То есть забыли тут же. Вчера брат утонул, а сегодня опять пьянка и веселье. Я думаю, что для Иосифа Джугашвили это было странно. Для русского человека это странно не было, Иван, не помнящий родства, √ это Иван, не помнящий ничего √ ни прошлого, ни будущего, ни вчерашнего, ни позавчерашнего. Ты посмотри, мы только и делаем, что забываем. Вся наша история √ это бесконечное забывание. Мне когда-то казалось, что если напечатать "Архипелаг ГУЛАГ", то в мире что-то изменится. Ни фига.

...Сопротивляться надо по-другому. Как √ не знаю. Первый пункт американской конституции гласит: больше всего на свете я должен любить самого себя. Другими словами: я должен больше всего любить свое частное земное существование. А потом уже все остальное. Как Бродский в своей бредовой Нобелевской речи (это так скучно и страшно читать). Знаешь, Лидия Чуковская, кажется, увидев вторую жену Пастернака, будто бы сказала: "Нет ничего более разоблачительного, чем жена..." Это очень неглупая фраза, хотя и противная. Когда я читаю прозу Бродского, я думаю, что для поэта нет ничего более разоблачительного, чем проза. В случае с Бродским особенно... Трудно отыскать в мировой литературе более затхлые и закупоренные помещения. А Нобелевская лекция √ просто прокуренная лакейская.

"Для человека частного и частность эту всю жизнь какой-либо общественной роли предпочитающего, зашедшего в предпочтении этом довольно далеко √ в частности от Родины, ибо лучше быть последним неудачником в демократии, чем мучеником и властителем дум в деспотии ..."

Все время хочется спросить, о чем это? О какой такой частности, о какой такой общественной роли? Как можно "зайти далеко" √ "от Родины"? А дальше уже совсем непонятно. (Указательный палец уперся в низкий потолок и повеяло гнилым холодком от школьной доски.) "Ибо". При чем здесь "ибо"? Ну, зашел далеко от Родины √ и зашел. Хочешь быть неудачником где угодно √ будь им. Но не говори, что неудачником быть лучше, чем мучеником. Ты ничего об этом не знаешь. А то, что неудачником при американской параше быть доходней и прелестней, чем мучеником при мордовской √ это как дважды два. Только кому ты это все рассказываешь? Шведским академикам?

...Я только что прочел книжку Сергея Фуделя. Вряд ли это имя что-нибудь кому-нибудь скажет. Он пишет, что прожил жизнь не удавшуюся, не сложившуюся, ничего не принесшую ему, не воплотившуюся. А я читал и думал, что для меня эта книжечка Фуделя важнее всего того, что сделал Пастернак.

РЖ: Для тебя сегодняшнего эта книжечка важнее всего того, что сделал Пастернак?

А.Р.: Нет, не в этом дело, он как раз пишет о том, можно ли на одну полку поставить Макария Великого и Александра Сергеевича Пушкина. И приходит, в конце концов, к выводу √ что нельзя.

РЖ: Значит, отменяем все светское искусство?

А.Р.: Нет. Но отдаем себе отчет в том, что светское искусство √ это светское искусство. В XIX столетии еще не было той многопудовой пошлости, которая обрушилась в двадцатом. И каким образом со всем этим справиться, я не знаю.

...РЖ: Ты позволишь мне вернуться немножко назад и спросить: а все же почему Фудель важнее для тебя, чем Пастернак?

А.Р.: Я тебе сейчас объясню: важнее и Пастернака, и Ахматовой, и Цветаевой, и Бродского, и всех их вместе взятых. Помнишь, про Есенина кто-то сказал: "ряженый". Когда он пришел в валенках с балалайкой. В какой-то момент устаешь от ряженых. В какой-то такой момент ты понимаешь, что литература √ это скопище ряженых: желтые кофты, смазные сапоги, поддевки.

А как, если не нарядиться, √ кто же на тебя обратит внимание?

И вдруг ты встречаешься с человеком, который никем в этой жизни не хочет казаться. Ни демоном, ни ангелом... "Здесь на горошине земли будь или ангел или демон, а человек, он не затем ли, чтобы забыть его могли". А ты вдруг встречаешься с человеком, который совершенно не против, чтобы его забыли, он даже в голове этого не держит. Ему это не важно. Ему важнее какие-то другие вещи.

Ему гораздо важнее прожить жизнь, чем что-то сделать в этой жизни. И вдруг оказывается, что религиозный опыт человека, не обуреваемого никакими великими замыслами, пожалуй, единственное, что имеет значение.


http://old.russ.ru/ist_sovr/20030718.html
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments