nandzed (nandzed) wrote,
nandzed
nandzed

Categories:

К проблеме Николая Второго

Расовая теория, хотя и появилась в России и только потом в Германии, где ее приспособили к насущным нуждам национал-социализма и сделали из нее теорию расового превосходства, едва ли даст ответ на этот вопрос. Но какой-то ориентир может задать здесь «Безделица для погрома» Луи-Фердинанда Селина, всемирно известного до Второй мировой французского писателя, оказавшегося коллаборационистом, чуть не угодившего в тюрьму в те дни, когда во Франции стригли наголо и гнали нагишом через весь город француженок, спавших с немцами, а после практически забытого.

«Зоологический антисемит», да и вообще расист, мизантроп, не питавший любви к роду человеческому, а испытывавший к нему неодолимую неприязнь, Селин побывал в Ленинграде в 1937 году. В числе прочего посетил он со своей переводчицей и гидом, ставшей его любовницей, и антиромановский музей в Александровском дворце в Царском селе, переименованном в Детское. К слову, такой же музей наряду с антирелигиозным музеем существовал и в Ипатьевском доме на бывшей Вознесенской площади, переименованной в площадь народной мести, посередине которой стоял бюст Карла Маркса. Да и в каком губернском городе не стоит до сих пор эта, с волосами по плечи и с пышной бородой, голова люто ненавидевшего Россию и русских первого коммуниста-теоретика, создателя «научного», а потому непогрешимого и всесильного «учения»?

Чтобы не быть голословным — несколько строк основоположника из статьи в «Новой Рейнской газете», органе «Союза коммунистов»: «В России, у этого деспотического правительства, у этой варварской расы, имеется такая энергия и такая активность, которую тщетно искать у монархий старых государств». Вывод, напрашивавшийся сам собой из слов учителя, сделал Энгельс, заявив о необходимости «безжалостной борьбы не на жизнь, а на смерть с изменническим, предательским по отношению к революции славянством» и объявив контрреволюционной расе «истребительную войну и безудержный террор», осуществленные большевиками на практике. Но Энгельс оказался еще и пророком, заявив, что «ближайшая всемирная война сотрет с лица земли не только реакционные классы и династии, но и целые реакционные народы, — и это также будет прогрессом!».

Итак, прогресс, кроме прочего, — это еще и исчезновение «реакционных народов», самый реакционный из которых, естественно, русские, о чем не перестают твердить сегодняшние российские либералы, как и о необходимости «истребительной войны и безудержного террора» против остатков этого народа, если таковые еще сохранились после всех коммунистических экспериментов и демократических «реформ». Но мы отвлеклись. Так вот, о тяжелом впечатлении, произведенном музеем на французского гостя, которое он и высказал на обратной дороге своей спутнице, и ее неожиданно бурной реакции.

«Все это не укладывается в голове...»

«Мы ехали в машине, и довольно быстро: эта дорога была не так плоха. Я поделился с ней своими сомнениями о том, что, пожалуй, не слишком этично тревожить тени умерших, безвинно убитых: посещать эту выставку призраков, снабженную вульгарными, издевательскими комментариями. К чему это беззастенчивое, злобное перечисление всех, даже самых небольших, странностей, проявлений дурного вкуса, смешных маний Романовых, колкости по поводу их амулетов (речь, видимо, об образках. — св. К.К.), четок, ночных горшков? Она стала спорить со мной. Натали считала это совершенно естественным. Я настаивал на своем. Как бы там ни было, но именно оттуда, из этих комнат, Романовы отправились навстречу своей судьбе: их всех уничтожили в подвале. Может быть, нужно было бы принять во внимание это обстоятельство? Нет! Я находил это проявлением дурного вкуса! В высшей степени дурного, гораздо более дурного, чем у всех Романовых, вместе взятых. Это гнусное глумление (антисемитские выпады и эскапады здесь и далее я опущу) над мертвецами вызывало у меня отвращение. Мне вовсе не доставляло удовольствия глядеть на хихиканье палачей, да еще в комнате своих жертв. Я внезапно почувствовал себя рьяным монархистом. Ведь их же всех убили: мать, отца, пятерых детей, безо всякого суда, просто убили, зарезали, совершенно беззащитных, в подвале в Сибири, и после каких передряг!.. несколько месяцев!.. с мальчишкой, больным гемофилией, среди всех этих грубых и пьяных солдат и еврейско-татарских комиссаров. И это дьявольское хихиканье. Все это не укладывается в голове. Мертвые имеют право отдохнуть... подонки из подонков, отдав концы... становятся неподвластны человеческому суду... Вовсе ведь не обязательно убийцам приходить и блевать на их могилах... Революция?.. Пожалуйста!.. Сколько угодно!.. Почему бы и нет?.. Но дурной вкус — это совсем другое дело...

— Почему? Почему?.. — встрепенулась она, эта тварь не хотела ничего слушать. — Царь был безжалостен!.. да!.. к несчастному народу!.. Он приказывал убивать!.. расстреливать!.. ссылать!.. сотни тысяч невинных!..

— Большевики несколько недель таскали его по Сибири. А потом прикончили его в подвале вместе со всеми его сопляками! Ударами прикладов!.. Он за все заплатил сполна!.. Теперь можно оставить его в покое: дать ему отдохнуть.

— Нужно, чтобы народ все знал!.. обучался!.. Пусть он убедится собственными глазами в глупости царей, их бездарности, ограниченности, отсутствии вкуса, мелочности. Они ведь на всем наживались, эти Романовы! Они выжимали из трудового народа миллионы миллионов рублей. Кровь народа — и эти амулеты!.. Эти амулеты оплачены народной кровью!

— Ну и что! Они ведь за все заплатили! Так оставьте их в покое!

Эта дура не хотела ничего слышать!.. Я тоже завелся. Я становлюсь упрям, как тридцать шесть мулов, когда баба начинает мне перечить.

— Все вы убийцы! — заорал я на нее. — даже хуже, чем убийцы! Вы святотатцы, насильники и вампиры!.. Вы настолько извратились, что глумитесь над покойниками: у вас уже не осталось ничего человеческого. Почему бы вам не заказать их восковые фигуры?.. как у Тюссо?.. с зияющими ранами и копошащимися в них червями?..

Ах! Она была ужасно упряма. Эта наглая тварь продолжала спорить со мной. нашу колымагу трясло. Она ерзала в своем кресле.

— Царица была еще хуже, чем он!.. еще хуже!.. В тысячу раз хуже!.. бесчеловечна! У нее было каменное сердце!.. Она настоящая кровопийца!.. революционеры по сравнению с ней просто ангелы. Ей не было никакого дела до своего народа!.. Его страданий! Своего несчастного народа, который так верил ей!.. который жертвовал собой во имя ее!.. Никогда!.. Она-то сама никогда не страдала!..

— Царица?.. подумать только! Какая низость! Но у нее ведь было пятеро детей! Ты хоть знаешь, что значит иметь пятерых детей? Вот если бы твою дырку вывернуть, как у нее! Да еще пять раз подряд, вот тогда бы я на тебя поглядел, как бы ты запела! страдания! Страдания!.. Сучье отродье!

Я был вне себя от ярости. Она сама была виновата! Я чуть было не вышвырнул ее из машины!.. Меня переполняла жуткая злоба! Я почувствовал себя совсем русским!..»

Отметим: сначала — из-за негодования за глумление над убитыми — монархистом, затем — после жаркого спора с ненавистницей этих убитых — совсем русским. И причиной тому — расстрелянная царская семья, втаптываемая в грязь и после смерти в СССР, строящемся на костях и клевете на царствовавший 300 лет Дом Романовых. На уничтоженную и обильно поливаемую грязью монархию, определявшую историческую индивидуальность России, место которой занял атеистический, интернациональный, если не сказать, антирусский Советский Союз. И кто из двух спорящих больше русский — заезжий француз, вдруг ощутивший себя монархистом, или его ленинградская подруга?

К слову, судьба ее была не из легких. следует сказать немного и о ней, как и о судьбе детей русской аристократии — в Совдепии и за «железным занавесом».


«Маленькое меланхолическое существо» и аура боли

Из высказанного Натали можно заключить, что она была комсомолкой с безупречно пролетарским, не липовым, как у многих тогда, а самым что ни на есть подлинным пролетарским происхождением, но это не так:

«Натали, моя переводчица, была очень внимательна, прекрасно образованна, исполнительна. Она показывала мне все, что знала, все дворцы, музеи, все самые красивые места, все самые знаменитые храмы, великолепные архитектурные ансамбли, старинные парки, острова. Она в совершенстве овладела своим предметом: при любых обстоятельствах, днем или ночью, она готова была произнести небольшую речь, объяснить политическую ситуацию. Она была еще очень молода, но у нее уже был опыт революционной борьбы, разрушения общества, построения нового мира. Она обрела его еще совсем маленькой. Когда началась гражданская война, ей едва исполнилось четыре года. Ее мать была буржуйкой, актрисой. В тот вечер, когда к ним нагрянули с обыском, у них во дворе толпилось много народу. ее мать ласково сказала ей: “Натали, моя девочка, подожди меня, дорогая. Будь умницей. Я схожу вниз, посмотрю, что там происходит. Я скоро вернусь и заодно принесу уголь”. Ее мать так никогда и не вернулась и ничего не принесла. Большевики отдали Натали в колонию, сперва рядом с городом, немного позже на дальнем Севере. Мотание по поездам — в течение нескольких лет — по всей России».

Но выученные с детства языки пригодились, как пригодились и детям русских эмигрантов.

Получивший в Первую мировую 14 ранений и все высшие награды кайзеровской Германии Эрнст Юнгер, призванный в войска вермахта в звании капитана с началом Второй мировой и оказавшийся, будучи уже широко известным писателем, в Париже, 6 апреля 1941 года оставил в своем дневнике такую запись о «Монте-Кристо» — заведении, где нежатся на мягких низких диванах:

«Серебряные бокалы, вазы с фруктами и бутылки сверкают в полутьме, точно в православной часовне; общество ублажают молоденькие девушки, почти все — дети русских эмигрантов, родившиеся уже во Франции, болтающие на множестве языков. Я сидел возле маленького меланхолического существа двадцати лет от роду и, немного захмелев от шампанского, вел с ней беседы о Пушкине, Аксакове, Андрееве, с сыном которого она когда-то дружила».

Небезынтересна и запись Юнгера от 1 апреля 1945 года, когда он, замешанный в заговоре против Гитлера, но не только оставленный в живых, а даже не арестованный (фюрер ценил его как ветерана Первой мировой и как писателя, а потому трогать не велел — лишь отправить в отставку), жил уже не в Париже, а в провинциальном Кирххорсте, непрерывно бомбившемся союзниками:

«Когда Шпенглер предостерегал от всякой войны с Россией из соображений пространства, он, как мы могли убедиться, был прав. Еще сомнительней каждое из этих нашествий становится по причинам метафизическим, поскольку приближаешься к одному из величайших носителей страдания, к титану, гению мученичества. В его ауре, в сфере его власти делаешься сопричастным такой боли, которая далеко превосходит всякое воображение.

И все же мне кажется, что немец там кое-чему научился, приобрел кое-какой опыт, — я чувствую это иногда по разговорам с солдатами, вырвавшимися из подобного котла».

Может быть, чему-то научится и россиянин, давший себе труд хоть немного вникнуть в историю своей страны в ХХ веке — историю страдания и мученичества?

Полностью здесь: http://moskvam.ru/publications/publication_1992.html
Subscribe

  • Вот где собака зарыта. До сих пор

    Вот где наметился и произошёл раскол между европейцами и православными, а вовсе не в догматах веры)). Первым уничтоженным конкурентом Венеции…

  • Про массы и людей длинной воли

    Все ведущие современные идеи - не затеи кружков и партий, а идеи, затрагивающие так или иначе всех - негативны и асоциальны, они не несут…

  • Дзогчен и общественные цели

    Общество состоит из совокупности многочисленных индивидуумов, но эта совокупность обязательно должна иметь своим началом единство. Чтобы общество…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 3 comments