nandzed (nandzed) wrote,
nandzed
nandzed

Categories:

Иногда совершенно невозможно понять, что говорит писатель, пока не поймешь, как он это сказал

Самые разные люди растаскивают Достоевского на знамена, а потом оказывается, что единственная вещь, способная заверить в истинности героя, это насколько ему больно, а не то, хороший он или плохой, авторитетный или нет. У каждого из его героев своя, уникальная боль. Например, когда больно Смердякову, его слово авторитетно – удивительное свойство. Больше того, оказалось, что язык боли создает молчание, а молчание – единственный голос, который может возобладать над множеством голосов, не заглушая их. Он не отменяет всего полифонизма, но дает четкую авторскую позицию. Молчание появляется и у героев, и у рассказчика, когда им лично больно, когда они от чего-то страдают настолько, что это «нечто» им кажется непроизносимым. Раскольников не может говорить о совершенном им убийстве. Он произносит «тот дом», «те деньги», «та старуха». Кроме того, у него никто не достоин истины. И мне было важно увидеть это, я пыталась докопаться, почему же Достоевский так настаивает на своей истине и даже столь авторитарен в этой мысли при том, что у него процветает полифонизм, а его противники имеют полный голос.

С Платоновым было еще интереснее. Общая проблема с ним была хорошо нам известна еще в советское время. Я о том, что все старались разобраться, когда он придуривается – говоря «несоветское» или «советское». Оказывается, он никогда не придуривался. Платонов вовлекал нас в эмоциональную инерцию по поводу того, что сами герои и рассказчик принимали как должное. О вопиющих вещах они у него говорят так, как будто это нормально. Но, если внимательно следить за событиями, становится заметен некий прием. Прием этот обратен остранению у Шкловского. Для Шкловского важно призвание искусства показывать обычное по-новому. У Платонова все происходит ровно наоборот. Странные, фантастические, удивительные или вопиющие события он показывает так, как будто это вещи само собой разумеющиеся. И я поняла: это не остранение (термин В.Б. Шкловского – прим. авт.), а функции создания инерции, которую я назвала по-русски неостранением, в одно слово.

Прием тот же самый, вернее, обратный, но служащий той же цели: надо вовлечь читателя в эмоциональную ответственность. У меня возник живописный аналог, даже два аналога его стиля. Первый − это «Падение Икара» Брейгеля, где входя в картину не с той стороны, подобно персонажам на ней, и мы тоже уже не заметили главное и заметили неглавное. Картина «Проповедь Иоанна Крестителя» так же построена. Брейгель часто так делает – он любит отвлекать. Так что ты не сразу спохватываешься, что кроме масштабной, выстроенной по законам, там, Витрувия, перспективы есть еще свет. И свет падает на совсем маленькую деталь, которую ты и не приметил. Платонов также часто отвлекает внимание читателя. Таким образом, мы оказываемся ответственными за то, что не заметили главного.

Второй заметен на уровне построения фразы: у Платонова текст состоит из фрейдистских псевдооговорок, и в результате все предложение вместе значит совсем не то, что каждая его часть в отдельности. Это похоже на портреты Арчимбольдо, в которых вместо носа – груша, а вместо щеки – яблоко. По частям они не укладываются ни в какие рамки, а все вместе образуют портрет. У Платонова так происходит на уровне одного предложения. В «Чевенгуре», например: «Советскую власть установить можно, лишь бы бедность поблизости была, а где-нибудь подальше – белая гвардия». Порядок слов такой, что не то что белая гвардия пусть будет подальше, а пусть она подальше обязательно будет. Оказывается, бедность и белая гвардия – это необходимые условия советской власти, и они метонимично символизируют человеческое несчастье и врага на горизонте. С другой стороны, это же происходит на уровне жанра. Скажем, «Котлован» − в общем и целом это производственный роман, а где ни копнешь, ровно наоборот. И, поняв, как у него устроен жанр, намного глубже можно понять и его мир. Почему он может так сострадать героям – либо подлецам, либо полным идиотам? Потому что им всем больно. Но для него все происходит именно так потому, что общая картина не увязывается с частностями, в том числе, в собственном мире героев.

Платонов рисует изнутри портрет неувязки самосознания.

Ольга Меерсон
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 0 comments