nandzed (nandzed) wrote,
nandzed
nandzed

Category:

О тёмной бессознательности интеллектуальных работников

Умственная деятельность может механизоваться, стать бессознательной в такой же мере, как физическая. При этом она не теряет своей объективной и практической ценности. Но субъективно, про себя человек начинает ощущать ее как одну из бессознательных, почти низших функций организма. Это случается, когда пишешь слишком много и непрерывно. Под конец умственная деятельность, целиком вложенная в очередную работу, перестает доходить до сознания. Сохранив полностью способность к расчленению материала и частным обобщениям, человек теряет высшую интеллектуальную способность к осознанию своей жизни и работы со стороны. Ту художническую способность узнавания и интеллектуального переживания мира, которая одна только выводит вещи из механической пустоты не осознавшего себя существования. Можно писать неплохие статьи, читать специальные книги или книги со специальной целью, правильно мыслить и при этом находиться на стадии темной бессознательности. Умственная работа подлежит осознанию, как всякая другая. Вероятно, научная работа радостна тогда, когда создается своя система, или еще в пору молодого патетического ученичества.

Л.Гинзбург

Созвучное:

Точка зрения Платона на книги и "книжное" знание:


Точка зрения Платона на книги и "книжное" знание:

"Собирать и комментировать книги Аристотель начинает еще учась в Академии. Ни он, ни те, кто сочувствовал его занятиям, естественно не встречали никакого организационного противодействия со стороны Платона, но о том, каково было действительное отношение к такого рода штудиям, можно судить не только по шутливому прозвищу Аристотеля (1), но и по тем немногочисленным высказываниям Платона, в которых философ формулировал свое позицию по отношению к письменному и устному слову. Смысл их можно кратко представить в следующих пунктах. Книга, во-первых, не способна к диалогу, она гудит как медный сосуд, когда по нему ударишь, и на все вопросы она отвечает одно и то же (Прот. 329а).

Во-вторых, письмо отнюдь не является способом улучшить память, спасти от забвения минувшее, наоборот, книга портит память, люди, доверяясь внешним знакам, утрачивают истинную мудрость, становятся «мнимомудрыми вместо мудрых» (Федр. 275b). Да и вообще, насколько силен этот аргумент об улучшении памяти, если то, к чему приходит человек в своих размышлениях о самом главном — о справедливости, прекрасном, благе, — формулируется очень просто и никак не может забыться (Письмо VII, 344e). Понятно, опять же, насколько лучше книги то сочинение, «которое по мере приобретения знаний пишется в душе обучающегося» (Федр. 276а). В-третьих, письмена настолько грубый инструмент для передачи мыслей, что только безумец станет им доверять, заранее обрекая читателя на неправильное понимание. В-четвертых, это неправильное понимание может быть и небезопасным. В пятой книге «Стромат» Климент Александрийский так проясняет этот платоновский аргумент: человек, вставший на путь познания, теряет ту «простую веру», которая может оказаться достаточной для спасения, он, если не пройдет этот путь, свернет или остановится и не достигнет и истинного гнозиса, навсегда теряя шанс на спасение. Важно, что эта опасность подстерегает не только «незадачливого» ученика, но и учителя, пренебрегшего своей обязанностью сеять только в плодородную почву. Наконец, в-пятых, письменная речь — это только отображение «одушевленной речи знающего человека» (Федр. 276а), а помня, может быть, и ироническое, но отнюдь не восторженное отношение Платона к мимесису, принимая в расчет и то, что продуктивным для него был лишь воспитательный мимесис, мы легко можем присоединить этот «подражательный» аргумент к списку доводов о преимуществах устного слова перед письменным. Этими платоновским доводами разрушаются оба аргумента в пользу книги: теоретический — по поводу того, что книга улучшает память, и исторический, такой же общепризнанный и выдвинутый в очередной раз Рудольфом Пфейффером, ссылающимся на тот факт, что образование нуждается в книге, когда объясняет комментаторскую направленность деятельности педагогов-софистов. Души, говорит Платон, засеваются не письменными знаками, а «живой и одушевленной речью знающего человека» (Федр. 276а), который может и промолчать, и услышать, и ответить на вопрос. Короче, вовсе не книга, но диалектика является естественной средой пайдейи. Зачем же тогда книги вообще нужны? Платон дает целых два ответа: их пишут из одного только «позорного честолюбия» (Письмо VII, 344e), и второй, более позитивный вариант — образ писателя, которого не осуждает Платон: «... ради забавы он засеет сады письмен и станет писать; ведь когда он пишет, он накапливает запас воспоминаний для себя самого на то время, когда наступит старость — возраст забвенья, да и для всякого, кто пойдет по его следам; и он порадуется при виде нежных всходов. Между тем как другие люди предаются иным развлечениям, упиваясь пиршествами и тому подобными забавами, он вместо этого будет, вероятно, проводить время в тех развлечениях, о которых я говорю» (Федр. 276d). Писательство, конечно, не главное дело философа и воспитателя, но для забавы в старости, особенно в сравнении с теми забавами, которым предаются иные старики, оно подходит как нельзя лучше".

1. В Академии за привязанность к книжному слову и комментаторскую страсть Аристотель был прозван «читателем» (ὁ ἀναγνώστης).

Маковецкий Е. А. "Аристотель в музее". Вестник Санкт-Петербургского Университета, Серия 6, Выпуск 2, июнь 2009.

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

  • 5 comments